Авторизация
20 ноября 2018 (07 ноября ст.ст)
 

На пути к полной конфронтации между древней Русью и латинским миром (2-я половина XIII — начало XIV в.)

К тому времени, когда князь Даниил осенью 1253 г. принял
из рук папского легата королевскую корону, эти сомнения, казалось, были
в значительной мере рассеяны. Польские князья и знать, как следует из
записи Ипатьевской летописи, обещали Даниилу после принятия королевской
короны оказать помощь в борьбе против татар[3]. По-видимому, аналогичные заверения дал ему ранее венгерский король[4]. Еще до коронации Даниила в мае 1253 г. Иннокентий IV объявил крестовый поход против татар на территории Чехии и Польши[5], в мае следующего года крестовый поход был провозглашен и на территории Пруссии[6].



Однако, когда дело дошло до осуществления этих обещаний на практике,
стало ясно, что гораздо большую политическую проницательность, чем
галицкий правитель, обнаружил Александр Невский, прервавший переговоры с
Римом не в последнюю очередь потому, что реально оценивал возможности
латинского мира в противостоянии Золотой Орде. В Польше, соседствовавшей
с Галицкой Русью, в XIII в. феодальная раздробленность достигла высшего
предела: вся страна распалась на мелкие, слабые княжества, оказавшиеся
неспособными противостоять не только Орде, но даже набегам литовцев и
пруссов, для борьбы с которыми был приглашен из Палестины Тевтонский
орден. Венгрия продолжала оставаться единым крупным государством, но
здесь постепенно развивался внутренний кризис, приведший к концу
столетия к распаду страны на ряд крупных владений. Не полагаясь на свои
силы, венгерские правители пытались искать помощи в католической Европе.
В 1254 г. король Бела IV писал папе Иннокентию IV, что готов подчинить
королевство власти императора, если таким путем ему удастся получить
поддержку против татар[7]. Устранить опасность венгерские
правители пытались и путем союза и даже соглашения с Ордой. В 1259 г.
Бела IV поставил в известность папу Александра IV, что вынужден
заключить мир и союз с татарами и обещать участие своего сына с
четвертой частью войска в походе татар на Европу[8]. В таких
условиях надеяться можно было лишь на приток крестоносцев и на помощь из
лежащих далее на запад стран Европы. По-видимому, на это рассчитывал
князь Даниил, уведомив в начале 1253 г. курию о враждебных замыслах
татар[9]. Однако помощь из западных стран не пришла. Бела IV,
также просивший помощи против татар, в следующем году писал Иннокентию
IV о том, что жители Германии, вместо того чтобы оказать помощь,
нападают на его земли, а из Франции он не получил ничего, «кроме слов»[10].
По-видимому, не случайно с этого времени в источниках не встречаются
сведения о контактах князя Даниила с курией. Вероятно, галицкий князь
прервал эти контакты, не видя в их продолжении какого-либо смысла[11].



Прошло, однако, некоторое время, прежде чем курия попыталась
призвать галицкого князя к порядку. Это произошло в 1257 г., и,
возможно, не случайно тогда же были прекращены переговоры об унии между
Римом и Никеей. Во всяком случае именно с 1257 г. на страницах папских
булл появляются упоминания о «схизматиках» на территории Восточной
Европы, представлявших собой объект враждебных действий со стороны
курии. К первым месяцам 1257 г. относится целая группа таких документов.
5 января Александр IV обратился к князю Казимиру куявскому и другим
принявшим крест, призывая их выступить «contra scismaticos», которые
нападали на земли христиан[12]. Того же числа аналогичная булла была направлена епископам Кракова и Вроцлава[13].
1 февраля последовала еще одна булла на имя архиепископа Гнезненского и
епископа Краковского о создании в Лукове «на литовской границе» (in
confinio Letwanorum) епископства, которое должен был возглавить
Бартоломей, францисканец из Чехии[14]. В апреле папа предписал и
Бартоломею проповедовать крестовый поход «против литовцев, ятвягов и
русских, и других язычников, и схизматиков» (contra Litwanos,
Jatuenzones et Ruthenos ас alios paganos et schismaticos)[15]. К
этим документам следует добавить еще один: 5 марта папа освободил
духовенство главного города Мазовии — Плоцка от уплаты платежей в
папскую казну, так как в недавние времена Плоцк был разорен «пруссами и
другими язычниками и схизматиками» (a Pruthenis et aliis paganis et
scismaticis)[16].



Рассмотрение этой группы документов позволяет полагать, что
основанием для их появления были жалобы из восточных областей Польши на
набеги «схизматиков», вместе с литовцами и ятвягами разорявших страну.
Очевидно, что «схизматики» не могли быть подданными галицко-волынских
князей, которые в то время вели напряженную борьбу с татарами и
старались жить в мире с польскими соседями. В «схизматиках»,
действовавших вместе с литовцами, есть все основания видеть подданных
Миндовга, католического владетеля, которому незадолго до этого папа
Александр IV пожаловал занятые им русские земли. Тем самым перед нами
открывается новый, ранее не существовавший фактор в системе отношений,
сложившейся в Восточной Европе,— вовлечение западнорусских земель и их
населения в экспансию Литовского государства по отношению к западным
соседям.



Разумеется, обращаясь в Ватикан, составители жалоб умалчивали, что
речь идет о подданных коронованного папой короля, а курия тем легче
могла поверить их просьбам объявить крестовый поход, что ей было
известно о том, что не все литовцы подчиняются власти Миндовга. Более
того, есть основания думать, что в нападавших на Польшу «схизматиках»
усматривали подданных Даниила Галицкого. Этим можно объяснить, что в
феврале 1257 г. Александр IV обратился и к этому князю. Констатировав,
что князь не исполняет взятые на себя обязательства, папа требовал,
чтобы Даниил Романович вернулся к повиновению Римской Церкви. В случае
отказа он поручил епископам Оломоуца и Вроцлава наложить на князя
церковные санкции[17]. В письме, отправленном одновременно
указанным епископам, папа уполномочивал их, в случае если князь не
подчинится церковным санкциям, обратиться за содействием к светской
власти[18].



Все это можно было бы считать простым недоразумением, однако то
обстоятельство, что жалобы на нападения «русских» побудили папу
обратиться с упреком к галицкому князю, показывает, что к этому времени
никаких дружеских отношений между папской курией и Галицкой Русью не
было. Обращают на себя внимание слова папского послания, что Даниил
Романович не исполнил обещаний, касавшихся «подчинения» Римской Церкви и
«соблюдения» веры. Очевидно, когда переговоры между Никеей и Римом
закончились неудачей, в Риме нашли нужным поставить вопрос о более
тесном подчинении Галицкой Церкви папскому престолу, но Даниил, не
получив помощи против татар, не имел намерения идти навстречу этим
пожеланиям. Церковные санкции епископов Оломоуца и Вроцлава (если до их
установления и дошло дело) не могли повлиять на его позицию. Церковная
связь между Галицко-Волынской Русью и Римом оказалась разорванной, и это
могло лишь усилить враждебное отношение папской курии к православному
миру.



На рубеже 50–60-х гг. XIII в. произошли два разных, но сходных по
своему влиянию на позицию папства события. После того как Орда направила
в 1259 г. на земли Галицкой Руси большое войско во главе с Бурундаем,
галицко-волынские князья были вынуждены подчиниться татарам и принять
участие в походе ордынских войск на Польшу. С этого времени участие
русских в походах ордынских войск на Польшу и Венгрию стало правилом.
Действуя таким образом, Орда, несомненно, старалась разорвать дружеские
отношения между древнерусскими княжествами и их западными соседями.
Другое событие — разрыв Миндовга с Тевтонским орденом и папской курией и
реставрация язычества в Литве в 1260 г. Подчиненные Миндовгу
западнорусские земли стали частью враждебного католическому миру
языческого государства.



Таким образом, часть «схизматиков», оказавшись в подчинении у татар,
приняла участие в их походах на католические страны, а другая
участвовала в походах на католические страны вместе с литовскими
язычниками. Все эти события не только укрепляли отрицательную позицию
курии по отношению к «схизматической» Руси, но и давали ей новые
аргументы для обоснования этой позиции. Русь оказывалась частью
враждебного, нехристианского мира, угрожавшего католической Европе и
нападавшего на нее, и, следовательно, отношения с Русью должны были
строиться по всем правилам, которые применялись в борьбе католического
мира с нехристианами.



Соответствующие установки получили выражение в двух документах
папской курии 60-х гг. XIII в. Первым является булла Александра IV
Тевтонскому ордену от 25 января 1260 г.[19] Этим документом папа
утверждал права ордена на земли, подаренные ему русскими князьями, а
также на те русские земли, которые «до сих пор занимают нечестивые
татары», если орден сумеет вырвать эти земли у них. Эти территории
передавались ордену в вечное владение и ставились под особую защиту
папского престола. При этом оговаривалось, что живущие здесь
«схизматики» должны быть приведены к единству веры и к повиновению
Римской Церкви. Представление о том, что Русь — часть владений
«нечестивых» татар, которыми апостольский престол может распоряжаться по
своему усмотрению, выражено в этом документе со всей отчетливостью. Еще
более интересен в этом плане другой документ — булла Урбана IV от 4
июня 1264 г., обращенная к чешскому королю Пржемыслу II[20].
Урбан IV сообщал чешскому государю, что «русские схизматики и литовцы,
как и другие жители в их соседстве, которые не чтят Бога, но злословят
имени Его, вместе с их сообщниками татарами, с которыми они соединены
проклятым союзом» часто совершают нападения на Польшу, которая не в
состоянии оказать им сопротивление. Призывая Пржемысла II выступить на
защиту Польши, папа заверял его, что занятые им земли русских и литовцев
будут вечно принадлежать ему и его наследникам. Русских (названных на
первом месте), литовцев и татар он объединял в одну общую группу врагов
христианского мира, с которыми возможна лишь «священная» война и землями
которых римский престол имеет полное право распоряжаться.



Объявление крестового похода против «схизматиков», раздача их земель
соседним католическим державам стали завершающими событиями в политике
конфессиональной конфронтации, последующие папские акты ничего
принципиально нового не добавили.



Какое соответствие находят эти перемены в политике курии, в эволюции отношений западных соседей к Руси?



Полное соответствие можно отметить между политикой курии и политикой
Тевтонского ордена, действия которого, возможно, способствовали
повороту в политике пап по отношению к «схизматикам». Не случайно
упоминавшаяся булла от 25 января 1260 г. была выдана в ответ на просьбы
властей ордена («vestris supplicationibus inclinati» — склоненные вашими
просьбами). В 1268 г. прецептор Ливонского ордена Конрад фон Мандерн
обратился к купцам Любека и другим торговцам с просьбой прервать
торговлю с «врагами веры, то есть с русскими из Новгорода». В тексте
документа отмечаются два возможных варианта развития событий. Один —
заключение [христианского] мира («inter dictos Rutenos et Latinos»),
который будет распространен и на купцов, другой — война, которую будет
вести «христианский мир» (universitas Christianorum) против русских[21].
Отождествление «христианского мира» с миром латинским и
противопоставление этого мира Руси в тексте очевидно. Это
противопоставление присутствует и в письме, направленном в Любек осенью
1268 г., в котором власти ордена извещали о разорении ими Пскова —
убежища «мнимых приверженцев» христианского закона[22].



Более сложным было соотношение между политикой курии и формированием
отношений к Руси в странах Центральной Европы в середине — 2-й половине
XIII в. Интересный материал для рассмотрения этого вопроса дают
адресованные курии послания ряда правителей и политических деятелей того
времени.



Наиболее ранний среди этих документов — послание Белы IV Иннокентию IV 1254 г.[23]
В послании Венгерское королевство обрисовано как страна, разоренная
татарами и окруженная «неверными» народами: с востока — русскими,
куманами (половцами) и бродниками, с юга — болгарами и боснийскими
еретиками. Опасность, угрожающая этой стране, тем более велика, что
соседние с ней страны — Русь, Кумания, Болгария — подчинились власти
татар, намеренных выслать бесчисленное войско для завоевания всей
Европы.



Причиной для создания этого документа послужила не столько угроза
татарского нашествия, сколько совсем другое событие, не имевшее прямого
отношения ни к Золотой Орде, ни к Руси,— конфликт, разыгравшийся в эти
годы между Белой IV и чешским королем Пржемыслом II за обладание
герцогством Австрийским. В этой борьбе Бела IV пользовался помощью
поселившихся на его землях куманов. Использование язычников в войне с
христианами вызывало нарекания в католической Европе[24].
Послание должно было опровергнуть их и привлечь симпатии курии в
конфликте на сторону Венгрии. Этой цели служил образ враждебного мира
(его частью являлась и Русь), от которого Венгерское королевство
защищало западное христианство. Истинная цель послания становится
понятной после изучения отдельных пассажей, где подчеркивалось, что
страна, окруженная враждебными «неверными» народами с востока и юга,
надеялась получить помощь от граничившей с ней с запада и севера
«единоверной» Аламании (Священной Римской империи, князьями которой были
Пржемысл II и его немецкие союзники), но вместо этого оттуда на нее
совершались нападения. Далее пояснялось, что, не получая помощи от
христианских государств, король, к собственному огорчению, вынужден для
защиты страны привлекать язычников — куманов.



Образ Руси, представший из послания, мало соответствовал
действительности. С галицко-волынскими князьями у Белы IV были
родственные отношения и политическое сотрудничество, Даниил и Василько
оказывали ему поддержку в войне с Пржемыслом II. Истинная картина
отношений все же отразилась в одном из мест этого послания, где в полном
противоречии с общими утверждениями, приведенными выше, Бела IV сообщал
папе, что выдал двух дочерей за русских князей, чтобы с помощью этих
правителей получать сведения о замыслах татар. Известно также, что в
борьбе с Пржемыслом II и Бела IV, и его сын Стефан V обращались к помощи
и других правителей-«схизматиков». В мирном договоре 1271 г.,
завершившем один из этапов борьбы за Австрию, в числе союзников
венгерской стороны фигурировали помимо галицко-волынских князей
византийский император Михаил VIII, сербский король Урош, «император
болгар» Святослав[25].



В истории отношений Белы IV с папской курией послание 1254 г.
оказалось эпизодом без продолжения. Поднятая в нем тема в дальнейшем не
обсуждалась. Однако есть основание думать, что именно этот документ,
когда его содержание стало известно в Праге, натолкнул чешских политиков
на размышления о том, каких преимуществ можно добиться, если на месте
Венгрии в качестве борца против угрожавших Европе «неверных» народов
окажется Чехия. Тогда у чешского короля появились бы новые веские
аргументы для обоснования той роли «покровителя» польских князей, в
которой он стремился выступать как правитель соседнего и
близкородственного народа. В написанном в 1255 г. послании Краковскому
епископу Прандоте Пржемысл II, выражая пожелание, чтобы польские князья
соединились с ним неразрывными узами союза и дружбы, обещал защищать их
земли от нападений «язычников и схизматиков»[26].



Для выступлений против «схизматиков» у чешского правителя был и
другой важный мотив. После участия Пржемысла II в 1253–1254 гг. в
крестовом походе против пруссов, когда в его честь получила название
заложенная на завоеванной земле крепость Кенигсберг, в Праге возникли
планы приобретения новых владений на Балтийском побережье. Уже
упоминавшийся выше призыв папы Урбана IV выступить против «литовцев и
схизматиков» и присоединить их земли к Чешскому королевству встретил в
Праге живой отклик. В 1267 г. Пржемысл II заключил договор о союзе с
Тевтонским орденом и обязался оказать помощь ордену в установлении его
власти над пруссами, а орден должен был помочь Пржемыслу II завоевать
Литву, где была бы введена католическая вера[27]. Планы Пржемысла
II не ограничивались лишь территорией язычников-литовцев. В булле
Климента IV, выданной по просьбе чешского короля 20 января 1268 г.[28],
ему предоставлялось право обладать землями, которые он вырвет «из рук
литовцев и других неверных», связанных «проклятым союзом с татарами и
другими врагами христианского имени». Эти выражения из буллы Урбана IV
не оставляют сомнений в том, что «неверные», земли которых рассчитывал
занять чешский король вместе с землями литовцев,— это «схизматики».



Наконец, было политически выгодно в продолжавшемся конфликте с
Венгрией изображать венгерскую сторону как организатора угрожавших
Европе враждебных сил «еретиков» и «схизматиков», от которых чешское
войско защищало христиан. В записях, сделанных при соборе св. Вита в
Праге, сохранившихся в составе «Второго продолжения Козьмы», венгерское
войско, начавшее войну с Чехией в 1260 г., охарактеризовано как
«неверные и другие, которые были с ними», противостоявшие «христианам»,
собравшимся в войско чешского короля[29]. В послании папе
Александру IV, написанном после поражения венгерского войска под
Крейсенбруном в 1260 г., чешский король сообщал, что одержал победу над
армией, в состав которой входили пришедшие на помощь венграм русские и
татары, «схизматики» из Греции, Болгарии и Рашки (Сербии) и боснийские
еретики[30].



Такая направленная против «схизматиков» пропаганда могла снискать и
поддержку папской курии великодержавной политике Пржемысла II. Не
случайно поэтому наиболее подробная характеристика «образа мира»,
созданного в Праге, может быть обнаружена в написанном в 1273 г.
послании одного из ближайших советников чешского короля, Оломоуцкого
епископа Бруно, папе Григорию X[31]. В соответствии с интересами
пражского двора в послании много говорилось об опасностях, грозящих
христианскому миру со стороны Венгрии, о том, что в этом государстве
распоряжаются всем язычники-куманы, что в нем находят приют «еретики» и
«схизматики». В этой связи в послании указывалось, что две дочери
венгерского короля выданы за русских князей, а русские — «схизматики» и
слуги татар. Польша разорена язычниками-литовцами, немецкие князья
бесплодно расходуют силы в спорах друг с другом, лишь одно Чешское
королевство выступает в этих краях как защитник христианской веры.



Есть основания сомневаться в том, верили ли советники Пржемысла II
во все то, о чем они писали, желая приспособиться к позиции выступавшей
против «схизматиков» курии. В войне с Рудольфом Габсбургом в 1277–1278
гг. Пржемысл II пытался получить помощь от сына Даниила галицкого, Льва,
а в 1289 г. состоялась встреча Льва Данииловича с сыном Пржемысла II,
Вацлавом II, когда чешский король, «одарив Льва дармы всякымы дорогымы»[32].



Между действиями курии и центральноевропейских правителей возникла
определенная взаимозависимость. Создававшаяся курией обстановка
религиозной нетерпимости побуждала правителей придавать своим
политическим планам, направленным против соседей, характер борьбы против
угрожавших католической Европе внешних враждебных сил, а в свою очередь
их послания убеждали курию в правильности занятой ею позиции.
Возникавший в ходе этих контактов образ враждебного нелатинского мира
проникал затем в общественное сознание, создавал неблагоприятную
атмосферу для отношений древнерусских княжеств с их западными соседями.
Ведь переписка эта не оставалась служебной тайной, а в той или иной мере
становилась достоянием общества (так, послание Пржемысла II Александру
IV попало на страницы одной из чешских хроник). Не просвещенное в
хитросплетениях европейской политики рыцарство постепенно проникалось
убеждением, что православные соседи на востоке и юге принадлежат к
враждебному христианской Европе миру, который следует завоевать и
обратить в истинную веру. В написанном именно для этой среды в конце
XIII в. чешском переводе-переложении рыцарского романа об Александре
было помещено пожелание, чтобы чешским королем стал правитель, подобный
Александру. Тогда литовцы, татары, бесермены, пруссы и русские будут
вынуждены принять крест и отречься от своих заблуждений[33]. Русские фигурируют здесь в общем ряду языческих народов, которых следует принудить силой к познанию истинной веры.



Тексты, подобные направлявшимся из Чехии или Венгрии к папскому
двору, в Польше XIII в. неизвестны. Правда, содержание папских булл
позволяет считать, что из Польши поступали жалобы на нападения литовцев и
«схизматиков». Однако есть все основания полагать, что князья,
правившие в восточных областях Польши, четко отличали «схизматиков»,
подчиненных литовцам, от «схизматиков», живших во владениях
галицко-волынских князей. С последними ряд правителей этой части Польши
был связан тесными дружескими отношениями. Имело место и заключение
новых брачных союзов не только в XIII, но и в начале XIV в.[34]



Однако за пределами этого ареала сведения, поступавшие оттуда в
другие районы Польши, переосмысливались в духе распространявшихся в
Центральной Европе неблагоприятных для русских представлений, и
складывалась картина мира, во многом напоминавшая ту, о которой было
сказано выше. Показательными могут быть два рассказа из «Великопольской
хроники» — главного источника о событиях 60-х гг., сохранившего польскую
историческую традицию XIII в.



В первом рассказе о походе татар на Польшу в 1259–1260 гг. и взятии Сандомира[35]
вначале сообщается о том, что татары вторглись в страну вместе с
пруссами, русскими и куманами. С возмущением описывается, как Василько и
сыновья Даниила «задумали обмануть жителей крепости с помощью
изменнической хитрости» и уговорили жителей Сандомира сдать город
татарам, обещая им сохранить жизнь. Жители, «обманутые советом указанных
князей», открыли ворота и были перебиты. В другом рассказе повествуется
о нападении литовцев на Мазовию, во время которого был убит князь
Земовит[36]. В «Великопольской хронике» говорится о нападении
«русских и литовцев» и о том, что они все «опустошили... огнем и мечом».
Главный руководитель похода Шварн, сын Даниила Галицкого,
собственноручно отрубил голову взятому в плен князю Земовиту. Для людей,
ориентировавшихся в родственных связях между князьями, этот поступок
русского князя должен был восприниматься как особое злодейство, так как
Земовит был женат на родной сестре Шварна.



Но роль русских в обоих событиях была совсем иной. Как видно из
большого рассказа Ипатьевской летописи, русские князья были вынуждены
принять участие в походе татар по принуждению, а сам рассказ полон
глубокого сочувствия к погибшим жителям Сандомира[37]. Что
касается событий в Мазовии в 1262 г., то из того же источника видно, что
нападение было предпринято литовскими и русскими подданными Миндовга и
что Шварн Даниилович не имел к нему никакого отношения[38].
Появление имени Шварн в этом контексте не было, однако, случайным. Из
той же летописи можно узнать, что слуги Шварна вместе с литовцами
нападали на земли краковского князя Болеслава Стыдливого, а затем, после
смерти сына Миндовга Войшелка, Шварн как зять Миндовга занял на
несколько лет литовский великокняжеский стол[39]. Вероятно,
хронист знал, что Шварн воевал с Польшей и правил литовцами, отсюда
контаминация фактов. Однако и смешение фактов, и трактовка событий даны
таким образом, чтобы создать о русских самое неблагоприятное впечатление
как о лицемерных и жестоких пособниках татар и язычников[40].
Хотя в обоих рассказах термин «схизматики» ни разу не употребляется и о
религиозных различиях нет и речи, их разбор не оставляет сомнения в том,
что создававшийся общими усилиями чешского правителя и курии образ Руси
как части враждебного христианской Европе мира, где господствуют
язычники, получил в Великой Польше, где писалась хроника, заметное
распространение, и через его призму там воспринимались и осмысливались
сообщения о происходивших событиях.



Таким образом, хотя между соседними древнерусскими и польскими
землями до рубежа XIII–XIV вв. сохранялись дружественные связи, их
развитие происходило в условиях ухудшавшейся общественной атмосферы. В
формировавшемся в сознании светских и церковных верхов европейского
общества «образе мира» Польша и ее латинские соседи находились по одну
сторону барьера, отделявшего христианский мир от нехристианского, а Русь
оказывалась по другую.



Поскольку конфессиональный раскол, как и любой другой, представляет
собой двусторонний акт, следует рассмотреть теперь, какое соответствие
этим конфессионально-мировоззренческим и политическим сдвигам можно
найти в русских источниках 2-й половины XIII в.



Источником, содержащим наибольшее количество сведений на
интересующую нас тему, является Галицко-Волынская летопись XIII в. Она,
правда, охватывает хронологический период от начала и почти до конца
XIII в., однако ряд убедительных доводов говорит о том, что летописный
текст о правлении Даниила Галицкого (1205–1250 гг.) представляет собой
единое целое, написан одним автором и, по-видимому, в одно время[41].
Тем самым всю Галицко-Волынскую летопись можно рассматривать как
источник, отражающий взгляды и представления людей середины — 2-й
половины XIII в. Вопрос о том, в какой среде была создана и чьи взгляды
отражала Галицкая летопись Даниила Романовича, был предметом дискуссии[42]. Как представляется, правильной является точка зрения М. Н. Тихомирова[43],
который подчеркивал, что это светский памятник. Об этом убедительно
говорит редкость и несистематичность сведений о жизни местной Церкви.
Перед нами — произведение, отражающее интересы и представления прежде
всего княжеского двора и связанной с ним среды.



В источнике отсутствуют какие-либо выпады в адрес «латинян» и их
веры (сам термин «латиняне» в тексте ни разу не упоминается).
Разумеется, в летописи встречаются не раз резкие высказывания против
венгров и поляков, пытавшихся установить свою власть над русскими
землями, но эти захватчики для летописца — «иноплеменники», а не
«иноверцы», желающие навязать русским свою веру. Едва ли не единственное
высказывание, порицающее отношение венгров к православной Церкви,
известное место летописи, где говорится, что Богоматерь их покарала,
«яже не стерпевши осквернения храма своего», указывает на попытки
завоевателей поставить «град на церкви пречистое»[44] и лишь с большой натяжкой могло бы быть истолковано как осуждение «чужой» веры[45].



Напротив, в ряде мест летописи подчеркивается близость русских не
только к венграм и (в особенности) к полякам, но и к немцам как к
«христианам» в противовес «поганым» — литовцам и ятвягам[46].
Предложение заключить брак между Львом Данииловичем и дочерью
венгерского короля мотивировалось в летописи словами, обращенными к
галицкому князю: «Иди к нему, яко крестьян есть»[47]. Ряд ярких
высказываний о единстве интересов христиан мы находим в рассказах о
совместных походах русских и поляков против ятвягов. Один из таких
рассказов открывается сообщением о том, что Даниил «посла в Ляхы ко
князем Лядьскым, река, яко время есть христьяном на поганее»[48], а другой рассказ о походе завершался словами: «...и стретьшимся им и бысть радость велика о погибели поганьской»[49].



Большой интерес представляют высказывания и оценки летописца,
касавшиеся взаимоотношений Галицкой Руси, немецких государств Прибалтики
и Литвы. В летописи с одобрением рассказывается о попытках Даниила
заключить с «немцами» союз против Миндовга. Летописец осуждает
крестоносцев, которые, поверив «льстивому» крещению Миндовга, прекратили
враждебные действия против него, и солидаризируется с позицией рижан.
Рижане знали, отмечает летописец, что, если бы война продолжалась,
«Литовьская земля в роукоу бе их и крещение неволею прияли быша, си же
вся некрестьяны Литвоу створи Андреи» (глава Ливонского ордена)[50].
В этой связи не может вызвать удивления, что летописец с одобрением
пишет о приглашении Даниилом в свою новую резиденцию Холм «немцев» и
«ляхов»[51] и что в более поздней, волынской части летописи
имеется сообщение о том, что князья были на обеде во Владимире Волынском
у «немчина» Маркольта[52].



Характерные для целого ряда регионов домонгольской Руси
восприимчивость к художественным достижениям романского искусства и
практика использования в церковном обиходе предметов католического
сакрального искусства имели, как неоднократно отмечалось
исследователями, свое продолжение в Галицкой Руси середины — 2-й
половины XIII в.[53] Действительно, в летописном рассказе о
церкви св. Иоанна, построенной Даниилом в Холме, упоминаются и
характерные для храмов романского круга капители с человеческими
головами, и окна, украшенные «стеклы римьскими» — витражами, и свод
«украшен звездами златыми на лазоуре»[54]. В другом месте
рассказывается о мраморной чаше со змеиными головами, которую Даниил
привез из Венгрии: она была поставлена в церкви Пресвятой Богородицы в
Холме для освящения воды на Богоявление[55]. К этому стоит
добавить, что католический храм в летописи обозначается словом
«церковь», например в помещенном в волынской части летописи некрологе
краковскому князю Болеславу Стыдливому: «Положиша во церкви у святого
Франьцишка в городе Кракове»[56]. Об одной такой церкви — Святой
Троицы в Сандомире — составитель волынской части летописи написал:
«...церкви бяше в городе том камена велика и предивна сияюще красотою»[57].



Выше уже приводилась запись из той же летописи, где «святым» назван
Франциск Ассизский, канонизированный в XIII в., православной Церковью не
почитавшийся. Это не единственный пример. Под 1206 г. в
Галицко-Волынской летописи рассказывалось о намерении венгерского короля
Эндре II выдать за малолетнего Даниила свою маленькую дочь. Далее
летописец сообщает, что эту дочь по имени Елизавета выдали замуж за
ландграфа Людовика, и она «много бе послужи Богови по муже своемь и
святоу наречають»[58]. Запись сделана не ранее 1235 г., когда
папа Григорий IX канонизировал Елизавету Тюрингскую за милосердие по
отношению к убогим и нищим[59].



Следует отметить и такую важную в интересующем нас плане черту
летописного повествования, как обозначение представителей католического
духовенства терминами, употреблявшимися для обозначения православных
духовных лиц. Так, составитель волынской части летописи говорит об
«игуменах» и «попах», причащавших жителей Сандомира перед сдачей города
татарам, о «епископах» и «игуменах», провожавших в последний путь
краковского князя Лешка Черного[60]. Лишь то обстоятельство, что
гораздо чаще католические духовные лица обозначаются летописцем как
«бискуп» (или «пискуп») или «пребощь»[61], да уже цитировавшееся выше место о том, что папа порицал хулящих «вероу грецкоую правоверноую»[62],
позволяют полагать, что факт существования определенных церковных
различий между Галицкой Русью и ее западными соседями все же
составителями Галицко-Волынской летописи осознавался. Существенно, что в
целом благожелательное отношение к представителям латинского мира
характерно не только для летописи Даниила Галицкого, создававшейся в
пору подчинения Галицкой Церкви Риму и сближения с западными соседями,
но и для волынской части летописного свода, создававшейся позднее,
совсем в иных исторических условиях.



Таким образом, в наиболее обширном древнерусском тексте XIII в. мы
обнаруживаем лишь очень слабые отзвуки процесса конфессионального
размежевания между католическими и православными соседями. Представление
о Галицкой Руси как об области мирного сосуществования двух конфессий
можно подкрепить сведениями о деятельности польских доминиканцев на ее
территории. Во 2-й половине XIII в. они уже не ограничивались одним
конвентом в Галиче, основанном, по сообщению Длугоша, в 1238 г.[63]
В 1277 г. генеральный капитул Доминиканского ордена дал разрешение его
польской провинции поставить еще два дома «в направлении Руси» (versus
Russiam). Во Львове под патронатом Констанции, жены сына Даниила
галицкого, Льва Данииловича, был основан доминиканцами храм в честь
Иоанна Предтечи, 1297 г. датируются сведения и о существовании здесь
доминиканского монастыря «in curia principis», т. е. на княжеском дворе[64].



Другим древнерусским государством, непосредственно граничившим с
католическим миром, была Новгородская земля. Если отношения Галицкой
Руси с западными соседями в середине — 2-й половине XIII в. были в
основном мирными, то у Новгорода с его соседями — Ливонским орденом и
Швецией столкновения интересов именно в этот период выливались в крупные
конфликты.



Первым и оказавшимся наиболее значимым для последующей исторической
традиции стало столкновение новгородского князя Александра сначала со
Швецией, а затем с Ливонским орденом в начале 40-х гг. XIII в. Как уже
отмечалось, в записях Синодального списка Новгородской первой летописи,
по-видимому современных указанным событиям, не прослеживаются признаки
религиозного антагонизма. «Свеи» или «немцы» для летописца — это прежде
всего «иноплеменники», желающие завладеть землей другого народа[65].
В летописном тексте они не характеризуются как «иноверцы», желающие
навязать русскому народу «латинскую» веру. Не фиксируются четко
религиозные различия и при описании последующих конфликтов со Швецией и
орденом, среди которых был и такой крупный, как Раковорская битва 1268
г. Правда, в этих описаниях неоднократно повторяется формула о победе,
одержанной «силою Креста Честнаго»[66], но из контекста ясно, что
«Крест Честный» помогает новгородцам потому, что противная сторона
нарушила обязательства, взятые на себя при подтверждении мирного
договора крестным целованием («оканьннии крестопреступници»). Таким
образом, и здесь не имеются в виду какие-либо ра
рейтинг: 
  • Не нравится
  • 0
  • Нравится



Если Вы заметили ошибку, выделите, пожалуйста, необходимый текст и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить об этом редактору. Спасибо!!
Оставить комментарий
иконка
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Случайно
  • Выбор
  • Читаемое
  • Комментируют
Опрос
Глобализация - это ...
Подписка на новости
Посетители
счетчик

 

Яндекс.Метрика